— Нет. Сказал, очередь у кассы была большая, не захотел долго ждать.
— А Бухтармин?
— Тот вроде бы без очереди втерся.
— О чем говорили за столом?
— Как всегда… Пьяный бред несли кто во что горазд. Под конец до песен дело дошло, — Шурыгин глубоко затянулся сигаретой. Выпуская дым, спросил: — Что-то натворили, чувствую, мужики, да?..
— Угу, набедокурили маленько, — кивнув головою, простовато сказал Ницак. — Хлебокомбинатовскую кассу до копейки зачистили.
На круглом лице Шурыгина не дрогнул ни один мускул. Он лишь чуточку прищурился от табачного дыма, снова поднес к губам сигарету и усмехнулся:
— Не могли они этого сделать, пьяные в стельку все были.
— А вы? — быстро спросил Ницак.
— Я тоже как сапожник нализался, — Шурыгин сигаретой показал на узенькую дверь в стенке возле крыльца: — В кладовке ночевал, жена меня хмельного в дом не пускает.
Ответ не требовал расшифровки. Судя по нему, у Шурыгина не было даже мало-мальски убедительного алиби.
В этот же день, поздним вечером, Ницак встретился с Бухтарминым. Тот с пятого на десятое кое-как подтвердил рассказанное Шурыгиным. Из выпивавших у него собутыльников он более-менее был знаком с Шурыгиным, несколько раз привозившим ему на своей машине уголь, и с хлебокомбинатовским монтером Евгением, фамилия которого, как выяснилось, Ведров. О Косте Бухтармин знал только, что у того сестра работает водителем троллейбуса, а о пятом собутыльнике — Николае — «вообще понятия не имел, кто он и откуда». Ничего вразумительного не сказал Бухтармин и том, когда разошлись «гости». Заснул раньше их ухода и мертвецки проспал всю ночь. Так ли это было на самом деле, ни малейшего доказательства не имелось.
Выйдя из дома Бухтармина, Ницак загляделся на освещенные окна хлебокомбинатовских цехов. Вспомнив о лазейке в заборе, решил проверить, как несет службу выставленный для наблюдения наряд сотрудников райотдела. Едва он, тихонько отодвинув доску, пролез на территорию, из-под навеса, где хранились баллоны, вышел невысокий молоденький сержант и, узнав начальника ОУРа, откровенно обрадовался: